Не только о земле и о ее захватах: дисперсное лишение прав в сельской России

В большинстве публикаций по географии и аграрным исследованиям проблема лишения прав четко связана с владением землей или с доступом к ней, и эта тенденция лишь упрочилась по мере расширения дискуссий о новой волне инвестиций в сельскохозяйственные угодья по всему миру. Статья критикует такой подход и предполагаемую им связь между сельхозугодьями и лишением прав, поскольку данный аналитический фокус не позволяет понять причины повсеместных, но пространственно рассредоточенных форматов, механизмов и временных рамок лишения прав на землю. Статья основывается на результатах длительной полевой работы автора в сельских регионах России, в ходе которой были прослежены долговременные последствия исторического обесценивания, системных ограничений и распада поддерживающих сельскую жизнь институтов и инфраструктуры. Автор вводит понятие «дисперсное лишение прав», чтобы расширить рамки концептуальных дискуссий о проблеме лишения прав, введя в них ее сложные форматы, механизмы и временные рамки. Эмпирические данные помогают увидеть те формы лишения прав, которые осуществляются медленно и молчаливо и касаются скорее социальных благ и взаимодействия, чем природных ресурсов как таковых.

Not about land, not quite a grab: Dispersed dispossession in rural Russia

In most literature in geography and agrarian studies, rural dispossession is neatly related to land rights or access, a trend that increased with debates about the recent wave of farmland investments worldwide. This paper critiques this focus and the assumed nexus between rural dispossession and farmland, as they prevent us from understanding widespread but more dispersed stakes, modes and temporalities of dispossession. I draw on long term fieldwork in rural Russia in which I traced the lasting effects of historical devaluation and systemic disadvantage, and the disintegration of sustaining institutions and infrastructures. I introduce the concept of dispersed dispossession which contributes to the broader conceptual debates on dispossession by bringing complex stakes, modes and temporalities of dispossession into view. For the empirical case, it allows to better understand forms of dispossession that occur rather slowly and silently, and concern social and relational goods rather than natural resources as such.